Главная   Форум   Фотогалерея   Полезности   Творчество студентов  

Творчество студентов



Творчество студентов->Рассказы->Отшельник [ Поиск ]

Отшельник
Название Отшельник
Описание Он ушел от жизни, чтобы жить
Ключевые слова
Автор jill
Отшельник жил на самом краю земли, там, где море ломает о скалы одну за другой свои черненые волны. Утро встречало прохладной тенью сырой пещеры, в которой он коротал свои дни, вечер же окрашивал жизнь отшельника в кроваво-огненные краски морского заката. Частые грозы наполняли тысячи каменных углублений в скале живительной влагой. Неспокойное море снабжало маленького человека рыбой и устрицами, щедро появляющимися каждое утро на песчаной полосе берега. Сухие водоросли, собираемые ежедневно все на том же берегу, служили вялым топливом для застенчивого костерка в глубине пещеры. Из водорослей был сделан и узенький гамак под потолком каменного убежища.

День мало отличался от ночи, равно как и от предыдущего дня. Отшельник мог точно сказать, чем займется завтра, что увидит, едва открыв глаза после короткого сна. Само завтра было похоже на вчера, словно скопированное рукой незадачливого творца. Нет, разнообразия и перемен не хотелось. Когда человека все устраивает – он, наверное, счастлив. Отшельник всю свою жизнь шел в разные стороны с окружающим миром. Никогда не быть похожим на других – вот чем он жил всегда. Если человека просто не может полностью устраивать жизнь, то для одинокого жителя побережья это в порядке вещей.

Одиночество. Борьба с миром. Вечная холодная война, которую отшельник ведет вот уже больше двенадцати лет. Он ушел от людей, он не вернется. Маленький остров вулканического происхождения, окруженный кольцами коралловых рифов, – сюда не подплывет ни один корабль ближе, чем на пару десятков километров. Вдали от торговых путей, вдали от материков – редкий самолет появится в небе (отшельник за свою жизнь помнил лишь восемь).

Только мысли, живые мысли человека о человеческом мире, все еще связывали жителя пещеры с его прошлым, образовывая тонкую, едва различимую среди общего потока размышлений сеть – запутанную и непроходимую. Сколько прошло лет, сколько изменилось с тех пор, но отшельник все еще не мог заставить себя, а может и позволить себе, забыть большой мир.

Житель острова усмехнулся навязчивому образу материка, витавшему вокруг него, и поспешил окончательно очнуться ото сна. Ночной росы и припасенной с последней грозы дождевой воды едва хватило, чтобы напиться и ополоснуть лицо. Вероятно, следовало заняться выпариванием морской воды: получающийся конденсат был вполне сносным, хотя и не таким вкусным, как хотелось. Но маленький человек надеялся на море и его щедрость и ждал грозы. Однако он все еще оглядывался по сторонам в поисках несобранных со стен пещеры капель, благо убежище не просыхало даже в самые жаркие дни, оставаясь стабильно сырым и прохладным. Лишь под самым потолком неведомым образом всегда было сухо.

Пещера отшельника ютилась у самого подножия угасшего вулкана, так близко к морю, что в часы прилива соленые брызги доставали почти до середины убежища, а от шторма можно было спастись только в самом дальнем углу, где всегда сохранялся небольшой островок сухого камня. В силу этих ли причин или просто спасаясь от холода, но отшельник спал исключительно под потолком каменного дома в умело сплетенном гамаке, закрепленном на невидимых глазу уступах скалы. Когда-то, кажется несколько тысяч лет назад, он ползал по всей пещере, прощупывая и простукивая каждый сантиметр камня, чтобы определить место для сна. А потом долго, с завидным упорством непонятого изобретателя, плел и укреплял под потолком узкую сеть из водорослей, ложился в получившуюся люльку, падал на холодный каменных пол, вставал и снова плел нескончаемые плоские узлы…

Последние несколько капель пресной воды скатились в витую раковину, служившую кружкой. Улыбнувшись, обитатель пещеры вышел из своего убежища.

За двенадцать прожитых на острове лет отшельник так и не смог отучить себя от чистоты. Каждое утро он шел к западной оконечности острова, спускался в пенистую заводь и посвящал себя мылу и губке. Раньше он пытался представить себе, сколько бы заплатили за такое удовольствие на материке, но после отбросил такие несущественные вопросы. Да, морские губки пользовались в его времена большим спросом… Торговцы везли экзотическое средство гигиены с берегов южных морей, где слабые беспозвоночные нещадно вылавливались и сушились под жестокими лучами солнца, в северные искушенные роскошью страны, чтобы дамы могли заполучить редкий товар. Подумать только: отшельнику теперь стоило лишь отплыть от острова на десяток метров и нырнуть поглубже, и одна из таких губок щедро предоставлялась лазурным морем в полное распоряжение маленького человека.

С мылом оказалось даже проще: рыжевато-коричневые камни со специфическим запахом давали характерную пену и успешно смывали с тела пот и грязь, вливая в тело достаточно сил, чтобы забыть о сне и продолжить день. Отшельник уже забыл, как радовался этому феномену первые годы жизни на острове. Теперь он просто мысленно благодарил древний потухший вулкан – кормильца и благодетеля одинокого жителя прибрежной пещеры, вырвавшегося из цепких пут мертвого мира цивилизации.

Иногда отшельник надолго задумывался о происхождении своего покровителя. И перед глазами услужливо возникали картины древнего моря еще более древней планеты, тучи раскаленного пепла, волны раскаленного камня. Земля, надрываясь, дышала облаками кипящей серы, выбрасывая все новые и новые щупальца лавы. Но вот светопреставление окончено, картина снята. Вулкан остыл и умер, оставив после себя необыкновенный остров. Остров, где человек может выжить в одиночку, остров, где наедине со стихией чувствуешь себя крошечным и незащищенным. Но оберегаемым – морем. Отшельник знал, что лазурный друг не бросит его никогда. Грозовой фронт наступал с северо-запада.

Почему-то вспомнилась Кира. Он тогда так и не понял, к кому ее отнести: еще к девушкам или уже к женщинам. Вся пропитанная юной красотой, светящаяся жизнью, она пришла в его мир, разрушая барьеры и преграды, изменяя все и вся. Тонкая, изящная, хрустальная… Он боялся разбить это чудо, боялся разрушить ее.

Отшельник любил Киру. Любил и ненавидел. Ненавидел ее расчетливость, ее разум, ее острый язычок. Кира всегда знала, что делать в любой ситуации, будь то хоть конец света – она в выигрыше. Это существо крутило и вертело мужчинами, словно те были аккуратно сложены вперемешку с дорогой косметикой в ее маленькую замшевую сумочку. Кира была дьяволом в ангельском обличье, и отшельник любил ее за это. Но любил так давно… миллион лет назад.

Закончив мытье, отшельник привычно оглядывал получившийся образ в бесконечном зеркале воды. Струящиеся черные волосы, всегда идеально расчесанные костяным гребнем и собранные в хвост плетеной веревочкой, практически не контрастировали с кожей лица и шеи, высмоленной беспощадными солнечными лучами. И по этой обугленной коже шли пепельно-серые полосы жесткой щетины, ежемесячно выравниваемые острыми краями морских раковин. Только глаза, небесно-голубые, странно живые и удивительные, совсем по-своему существовали на его лице, как будто в своем собственном заоблачном мире.

Он так изменился. Кира бы никогда не узнала того робкого и нерешительного мужчину в этом странно-знакомом морском человеке. Она ошиблась бы дважды. Первый раз – вспомнив робость бывшего жителя материка, ибо он не был робким. И второй – решив, что отшельник знаком ей, ибо за все время их знакомства Кира не раскрыла ни одной стороны его многогранного и волевого характера. Она всего-навсего запомнила его таким, каким он был до ее вторжения в его жизнь. Всегда обут-одет-причесан по последней моде, чего требовала работа и карьера, что просто необходимо было для устойчивого общественного положения. Машина и квартира, загородный дом для отдыха, ресторан для корпоративных вечеринок, которые так любили его подчиненные. Девушки – одна за другой, – которым кошелек был лучшим другом и собеседником. Женщины, которые были реже и которым важнее было окольцевать его, связать этими сетями, называемыми почему-то счастьем. Брак... эта игра даже нравилась ему поначалу. Но только первое время – ибо потом наскучило, как и любая подобная затея. Даже улыбка была в то время странно-неживой, неискренней, ненастоящей. Загадочный оскал светского льва, всегда готового к охоте и убийству очередной беззащитной и, в общем-то, не сопротивляющейся жертвы, по сути своей был лишь маской, средством защиты, камуфляжем – называйте, как хотите, – но эта улыбка была лишь одним из мест сражения окружающего мира и мира внутреннего, его собственного мира. Тогда, в человеческой жизни, он создавал утопию в себе, в своих мыслях, зная, что всегда добивается своих целей.

Завтрак оказался на удивление скудным. Ни рыбы, ни более-менее крупных моллюсков – море отказало человеку, словно затаив обиду.

Что случилось? Ответь…

Или случится?..

Водоросли всегда соленые и невкусные. А за долгие годы островной жизни зеленое месиво вовсе становится адским.

Зачем, море?.. Вина? В чем?

А гроза все приближалась.

Похоже, вечер окажется не из приятных. Похоже, этот шторм будет особенным. Он будет страшным. И живым.

Отшельник так давно осознал, что море разговаривает. Шепчет, скрипит, шуршит, зовет… Море – оно живое.

Гроза надвигалась. Она уже накрыла добрую треть неба от края до края, если конечно у неба существует этот край. Сине-фиолетовые, серо-лиловые, тяжелые и мокрые, тучи липким слоем завоевывали сантиметр за сантиметром небесную гладь. Яркими вспышками молний, звенящими ударами грома заявляли они о своем вторжении в тихую морскую жизнь.

Вот очередная сверкающая вилка отделилась от умирающе-стонущего неба и врезалась в черную пенистую волну. Туча содрогнулась и выдала прощальный напутственный клич электрическому порождению стихии. Отшельник долго тряс головой, пытаясь избавиться от воздушных пробок и восстановить слух. Когда ему, наконец, удалось оправиться от удара и привыкнуть к постоянному шуму, стихия покрыла остров целиком и норовила его поглотить, разжевать, перемешать с галькой и выплюнуть на занесенную песком и мусором песчаную косу, всплывающую изредка среди волн в двухстах метрах по ветру.

Отшельник спешил в пещеру. Скорее под потолок, в гамак, где всегда тепло и сухо. Море рано или поздно успокоится. И снова будет тихим, лазурным и ласковым.

Сегодняшний шторм в силу необъяснимых причин действительно оказался другим. Он злился, он бушевал, он жаждал смерти. Шторм не отвечал отшельнику, не давал маленькому человеку ни единого шанса понять язык стихии. Море словно взбесилось. Бурлящие волны затопили пещеру от одной стены до другой. Пенистые брызги летали в воздухе, норовя достать отшельника, опрокинуть его вместе с отяжелевшим от воды гамаком, перемешать с камнем и соединить с морем. Маленький человек не сопротивлялся стихии. Он любил море и уважал его решения. Отшельник верил морю.

Волна за волной, брызги, соль, пена… Постепенно слежка за буйством стихии наскучила маленькому человеку, свернувшемуся под потолком каменного мешка, и он задремал.

Во сне была радуга. Теплое ласковое солнце. Островок в окружении коралловых рифов, где вокруг не встретишь ни тени цивилизации, ни отголоска человечества. И Кира.

Постой… Русалка, не уплывай! Побудь со мной немного…

Прошелестел робкий смех, и девушка нырнула, скрывшись в море, оставив после себя лишь тихую грусть и радугу.

Отшельник любил цветные сны. Любил, что они никогда не напоминали о материке и людях, любил Киру-русалку, с которой во сне было проще, чем когда-то наяву. Отшельник любил сны. И просыпался после них счастливым…

Юный рассвет был рожден пеплом бури. Нежная красота голубых тонов разливалась вокруг острова вместе с золотисто-жидким солнечным светом. Господи, как же красиво бывает!..

Только есть приходится даже в такой замечательный день. Желудок капризно стянуло и поволокло в самый низ живота, чтобы там как следует встряхнуть, выдать обиженный стон и вернуть на законное место. Последний раз бросив взгляд на новорожденное море, островитянин пошел умываться.

Костер, как обычно, упорно не хотел загораться. Искры от трута не ложились на кучку сушеных водорослей, сдобренных рыбьими костями и чешуей. Но вот закурился хилый серо-коричневый дымок с соленым привкусом моря, вот мелькнул первый непослушный огонек… Отшельник терпеливо довел его до состояния небольшого костерка, затем стал медленно подсыпать сероватый минерал, который успешно плавился и продлевал жизнь импровизированного очага с утра и до самого вечера и с вечера до утра, давая достаточно тепла для приготовления пищи и просушки стен пещеры.

К слову сказать, минерал этот открыт был совершенно случайно на одном из склонов потухшего вулкана. Чем-то он напоминал воск, был достаточно мягким и податливым, не давал резких и неприятных запахов и идеально подходил для бытовых нужд. Был ли он одним из выбросов древней скалы или появился значительно позже – отшельник не вдавался в такие странные и ненужные вопросы.

Главное, теперь обитатель пещеры мог оставить костер, не боясь потерять живительное тепло и источник света темной тропической ночью, днем же можно было спокойно уходить и возвращаться, пребывая в уверенности, что огонь не перекинется от ветра на лежащие неподалеку кучки водорослей и плетеную одежду.

Только найдя общий язык с костром, маленький человек позволил себе принять дары моря. После прогулки по береговой полосе он вернулся с обильным после шторма уловом и сел за чистку рыбы и устриц. Изредка, но, к сожалению, не в этот раз, меню дополнялось крабом или молодыми стеблями каких-то водорослей, вкусом напоминавшими соленые огурцы. Средних размеров осьминоги, пару раз попадавшиеся отшельнику на побережье после шторма, ни разу не оправдывали того ажиотажа, который сопутствовал их аналогам на материке. Скорее эти моллюски после приготовления были похожи на горячую и совершенно невкусную резину, нежели на деликатес.

Еда была вкусной, погода после шторма могла только радовать…

Только вот море молчит.

Оно, быть может, часто молчит.

Но не так, как теперь.

Теперь оно молчит слишком громко и вызывающе.

Тяжело и тягуче двигалось время до самого вечера. Но лишь только закат окрасил море в красно-желтые и пурпурно-лиловые краски, стремительный бег жизни возобновился. Охваченное рыжим пожаром солнце, словно торопясь на другую сторону планеты, полезло в соленую воду, чтобы скрыться там до самого утра и тогда-то вылезти чистым и свежим. Любуясь чудом природы, отшельник, наконец, стал забывать морские капризы. Тихая радость проскользнула по его уставшему лицу. Полоса белых, резко контрастирующих с лицом зубов, сверкнула в лучах заходящего солнца и скрылась, словно испугавшись минутной свободы. Улыбка была редким и нежданным гостем на лице пещерного жителя.

Ночью тишину прилива заглушал размеренный и наглый гул, который нарастал, становясь невыносимым, то вновь стихал, почти теряясь среди тихих всплесков. Этот гул надежно въелся в сон отшельника, создав там картину, схожую с городской или военной, – точно не запомнилось, но сам факт такого неприятного человеческого сна был отвратителен.
Пробуждение полностью соответствовало сновидению: вокруг то и дело доносились людские голоса, топот нескольких пар сапог, взвизгивание моторной лодки, скрип вертолетных лопастей. Отшельник довольно долго призывал свое больное воображение образумиться и прекратить показ страшной картины, которая, в конце концов, все-таки оказалась реальностью.

На острове явственно слышались голоса – людские. Вокруг пещеры воздух буквально лопался под ударами вертолетных лопастей, нарезающих бестелесную субстанцию на мелкие кусочки, чтобы отравить чудовищными испарениями удушливых газов, которые с успехом распространялись по острову, появляясь из какой-то неизвестной пока дыры. Хотя почему неизвестной? По морю носилось порядка десятка мелких суден на мощных моторах, выплевывающих немереное количество гари от томящегося в них топлива. Визг и грохот проезжающих скутеров оглушал совсем не хуже вертолетов.

Окончательно проснувшись и ощутив реальность происходящего, отшельник судорожно стал искать укрытие внутри пещеры, где можно было бы переждать вторжение. Ничего подходящего поблизости не оказалось, ни разу не приходила даже мысль о необходимости постройки чего-либо на случай появления людей.

Долго думать не пришлось – они вторглись в пещеру и встали посреди дохнувшего золой вчерашнего костерка. Двое в камуфляжной форме, с рациями, веревками и множеством других бесполезных приспособлений и устройств. И со странно непонятными словами, которые не соотносились с мыслями и образами, прячущимися в голове отшельника.

Вспышка адреналина прошла, сердце вспомнило свой нормальный ритм и забилось с чувством выполненного долга. Осталась вялая отрешенность, предопределенность и покорность судьбе. Не оставит же море им на услужение-пользование?

Отшельник верил.

Но тут время словно бы ожило, забилось, запульсировало, дернулось – и потекло совсем своей, непредвиденной, непредсказуемой жизнью, задыхавшейся под жестоким взглядом творца, удивленного своим новым изобретением. Такое поведение времени было открыто наглым и обидным. Так поступать нельзя. Так быстро бежать, спешить, торопиться, постоянно сменять события, тасовать их между собой, словно колоду карт – и в то же время заставлять переживать каждую минуту, каждое мгновение, как если бы оно длилось не одну сотню лет.

Все оказалось просто до безобразия. Прошедшая накануне гроза застигла врасплох маленький частный самолетик молодого политика-интригана, обрушив жалкую железную птицу, никогда не умевшую по-настоящему летать, в бушующие воды, где и суждено было погибнуть неудачливому юноше и его любовнице. Теперь же изможденное море выплевывало на берег мусор и обломки летательного аппарата, а его родственные машины, управляемые людьми в форме, носились вокруг острова, выискивая место крушения.

Отшельник смотрел на творившийся беспорядок, все еще тайно надеясь на нереальность происходящего. Двое с оружием держали его под руки, ведя к причалившему с северной стороны острова катеру. Они переговаривались, яростно жестикулировали и были явно чем-то недовольны. Похоже, личностью найденного «Робинзона». Их надежды на нахождение утонувшего политика таяли.

Он не сопротивлялся. Он вообще не понимал и не принимал происходящего. Не верил в то, что кто-то оказался предателем. Неужели море? Мысли путались и не связывались, не стыковались, отказывались образовывать целостную картину происходящего.

А в нескольких сотнях метров поиски утопленников наконец-таки увенчались успехом. Искореженный самолетик был поднят на поверхность воды, исследован на предмет наличия жизни – и, за неимением таковой, выброшен назад, в обиженно плеснувшие волны.

Отшельник поднимался по трапу со слезами на глазах. Его не волновало, как воспримут окружающие порыв слабости. Просто нельзя было спокойно смотреть на то, как человек причиняет боль природе.

Катер взвыл и в мгновение ока доставил людей к маячившему неподалеку крейсеру, откуда большинство, в том числе и найденный островитянин отправились в полет под облака на нескольких военных самолетах камуфляжного окраса и непонятной модели, которой отшельник не помнил.

Ну вот. Сбылась мечта идиота. Плывешь в клочьях ваты и купаешься в ней. Облака сверху совсем другие. Белые, кучевые – сахарная вата из детства – такую мама всегда покупала, когда шли в зоопарк. Длинные, перистые, стремительно передвигающиеся среди воздушных масс – они молоко или простокваша, вкусные и сладкие даже на вид – такие бабушка всегда приносила в глиняных кувшинчиках летом. А вот и солнышко. Грустит, прощается… Светит своими нежными лучиками, рисует нежно розовым и золотисто-рыжеватым по утопающим друг в друге белесым клочьям когда-то жидкой воды. И не верится, не представляется, что не встать на облако, не пройти по нежной перине воздуха, не остаться в белой пустыне, которая настоящая пустыня, в которой никогда не было человека, лишь железные безжалостные птицы – несмышленые дети цивилизации. Хочется вот так просто – в окно, в иллюминатор, прочь от них, от злых… Зачем забрали с острова?

Вот к вечеру время. Закат опускается на небо. Только теперь смотришь на него не снизу, а сверху. Кажется, солнце постепенно прячется, опускается, тонет, исчезает в мягких облаках, принимающих всевозможные оттенки теплых красок. И не за горизонтом видится небесное светило, а прямо посреди этого пушистого чуда. Словно некий творец задумал невиданной изысканности блюдо и теперь смешивает неспешно взбитое молоко и сливки с одним-единственным, но огромным и замечательно вкусным яичным желтком, чтобы выпечь самое нежное, самое румяное, самое любимое, что кто-то назовет планетой, а кто-то – матушкой, родимой, Землей.

Кончается небо, исчезает привычное, голубое, открывая ворота для древнего и мудрого космоса. Там царит порядок и величие, простота и элегантность черного бархата совсем неподалеку от сияния алмазных звезд. И царит над всем драгоценным музеем круглолицая и бледнокожая, испещренная тысячами разновеликих кратеров и впадин, неизменная и сверкающая ярче всякой звезды – луна. Она поднималась медленно, по-царски величественно и неспешно, вырывая свое блистающее серебром тело из цепких облачных объятий. Повинуясь неслышимому приказу, белая пустыня превратилась в серо-синюю, съежилась, порвалась клочьями грязных тучек и исчезла, отправившись в долгое странствие на другой конец земли, чтобы оросить его мягким дождиком или покарать засухой, пройдя стороной, а может быть, вовсе разлившись наводнением после бури-урагана.

Самая королевская ночь в жизни отшельника – она была последней, хоть чем-то напоминающей о долгой жизни в ставшей родной пещере на любимом клочке родной планеты, образованном остовом потухшего вулкана и кольцами живых и растущих коралловых рифов. Нестерпимой болью въелись железные обломки маленького самолетика, так и оставшиеся на морском дне среди маленьких цветных рыбешек, водорослей и губок. Теперь ласковые волны будут до конца времен целовать бесчувственное ржавое железо, опутывать его нитями устриц и солоноватых растений, заносить галькой и мелким желтоватым песком. А маленького гордого человека, некогда возомнившего себя единственным знающим правду, ушедшего от людей и навязавшегося в друзья самому морю остров забудет, равно как и соленые волны вокруг пещеры, и сама пещера, и пенистая заводь с мыльными камнями, и мило-игривые рыбешки, и редкие морские черепахи, и грозы – об отшельнике останется лишь память ветра, приносящего редкие и незаметные запахи далеких стран, где живут люди.

Посадка в европейском аэропорту, где самолетов много, а редкое растение настолько чахлое и сухое, что смерть будет для него счастливым избавлением. Толпы, сонмища людей, черных и белых, с большими голубыми глазами и с маленькими щелочками, в которых трудно угадать не то, что цвет – даже наличие самого глаза; люди были низкие и высокие, худые, костлявые, мускулистые или удивительно жирные, объевшиеся, откормленные; люди были громкие и молчаливые, звонкие и тихие, кричащие, зовущие кого-то и отзывающиеся на чей-то зов; люди были воздухом и землей, вместо которой шершавый асфальт, люди были душой и кровью этого места, люди были везде и всюду.

Отшельник зажмуривался, затыкал уши, съеживался, снова открывался, чтобы затравленно оглянуться по сторонам и повторить все сначала. Голова превратилась в тяжелый, звенящий и раскалывающийся на множество частей камень. Глаза отказывались смотреть, уши прекращали слышать. Больной мозг не согласен был с ТАКИМИ переменами обстановки.

Когда дверцы бело-клетчатой машины захлопнулись, спрятав маленького одинокого человека в железную раковину, отшельник смог вздохнуть с некоторым облегчением, которое тут же обратилось в иллюзию. Смрад и дым, копоть, гарь – весь спектр неизменных запахов города немедленно въелся в легкие, так привыкшие к морской соли и влаге. Кашель вырвался наружу и долго сотрясал изможденное долгим перелетом, отравленной человеческой едой, постоянным состоянием страха и боли тело. Какая болезнь, какое лечение? Помощь нужна городу, людям, всему этому цивилизованному миру! Нет, отшельник не бредил, просто нельзя было смириться с такой вопиющей фальшивостью слов, врывающихся в ноющие уши. Но крики о помощи не были приняты и даже не были поняты людьми. Островитянин забыл, как нужно с ними общаться. Он забыл человеческое слово. Язык природы здесь не действовал.

Его куда-то везли, кому-то представляли, показывали, потом снова куда-то везли. Иногда сквозь бред казалось, что море рядом, оно зовет отшельника, просит вернуться. Но глаза открывались, видели только кожу и пластик машинного салона и снова закрывались, выдавливая сквозь выгоревшие ресницы каплю соленой влаги.

Наконец к вечеру адское, гремящее железом существо остановилось у двухэтажного дома, скрывающего свои белокаменные стены в тени вьющихся, цветущих и благоухающих растений. Что-то повернулось в глубине души, этот дом был удивительно знакомым, но далеким, холодным и неприступным. Отшельник так и не смог вспомнить, кому же принадлежало сие убежище, когда в воротах витой ограды появилась стройная фигурка, облаченная в развевающиеся на ветру одежды, образующие, по всей видимости, платье. Чудесное видение сказало несколько слов, и островитянин был водворен в просторную гостиную, где был накрыт маленький столик на две персоны, горели свечи, играла тихая и, безусловно, красивейшая музыка. Дом ждал дорогого и желанного гостя, без которого скучал и тосковал долгое время. Почему-то отшельник точно знал, что окажется этим гостем.

Кира была прекрасна, как и в тот день, когда отшельник ее оставил. Она оставалась одинокой и незамужней, посвящала себя карьере и красивой жизни, всего добивалась и в любой ситуации оставалась собой, не изменяя ни одному из сложившихся принципов и стереотипов. Отличие составляли лишь разделяющие две встречи годы и, пожалуй, мысли женщины о семье и будущем, о муже и детях, которые так мило должны бегать по дому и саду, если только он доживет до встречи с ними.

Молчание сменилось звуками ее голоса, был выслушан длинный и нудный монолог на тему безответственности и неправильности решения тринадцатилетней давности. Равнодушное молчание отшельника было встречено бурным негодованием, криками, постепенно перешедшими в истерику, сменившуюся усталым надрывным плачем, чтобы стихнуть и утонуть в тишине. Кира звала давнего знакомого, долго и упорно пыталась докричаться до помутившегося разума или хотя бы рассудка, бегала и суетилась, стараясь вкуснее накормить, обнимала, заглядывала в глаза, тормошила жесткие выгоревшие волосы, целовала – много, как никогда, – в лицо, в губы, в лоб, в глаза… Плакала, ругалась, снова плакала.

Отшельник не помнил человеческого слова. Не мог ответить. Не мог попросить слабую женщину угомониться и отвлечься от глупых мирских проблем – чтобы стать сильнее и научиться жить по-настоящему, как жил он сам долгие годы.

Не сложилось и с пониманием стабильности и неизменной правильности работы нервной системы островитянина. Легкое помутнение, сопровождавшее долгий и болезненный отъезд из родной пещеры, прошло, но окружающие видели почему-то уставшего и больного, сумасшедшего человека. Человека, которому нужно непременно помочь, причем помощь должна осуществляться профессионально, в клинике, под присмотром заботливых медсестер и с участием дорогих врачей-специалистов. Иными словами, несчастного следовало запихнуть в больницу для умалишенных до скончания дней или до изменения им текущего внутреннего состояния. Такое положение вещей признавалось наилучшим, наиправильнейшим – тюрьма вместо рая, стены вместо горизонта, клетка вместо моря.

Отшельник ждал решения и надеялся на его правильность. Он так привык к справедливости стихии, что не мог поверить в подлость, ложь, лицемерие. Маленький человек перед вновь открывшимся бесстрастным ликом всего человечества не смог выдержать натиска фальши и поверил сразу, безропотно и всему – как младенец.

Кира приглашала в дом все больше людей. Одни были круглыми и лоснящимися, таким полагалось большее вознаграждение за бесплотные труды над изменением состояния больного. Другие были тощими и вечно неспокойными – такие же шарлатаны, не нашедшие своей тактики, своего подхода к людям, они часто оставались ни с чем. От третьих же было сложно спрятаться даже внутри себя, ибо сам разум предательски дрожал под натиском их слов и тяжелого, почти материального и звенящего взгляда. Но отшельник выдерживал даже то, что называлось гипнозом, не говоря уже о долгих беседах монологического характера, которые по привычке пропускал мимо ушей, действуя по давно выработанному принципу: слово – ничто. Никакого реального объяснения этому феномену не находилось. Простое и поверхностное по традиции не бралось во внимание. А внутри островитянина крепла уверенность, что он все-таки не бывший, он отличается от людей, и каждая частичка тела, каждая клеточка смеялась и радовалась. И ждала чего-то.

Кира часто плакала. В заново приобретенном знакомом она видела сумасшедшего, бесчувственного, тихого и умирающего больного. Других ассоциаций, увы, не приходило в ее голову. И все чаще возникало странное чувство – женщина жалела о своем прошлом, о тех капризах и неадекватных оскорблениях, которыми она разбрасывалась направо и налево, о нежелании замужества и создания семьи.

Кира сквозь годы смотрела на тот продолжительный и красивый роман, что был заслугой ее гостя. Вспоминала цветы и подарки, извинения за качества и поступки, которые не были его виной. Чувствовала на себе его поцелуи, которыми теперь он ей не отвечал. И понимала, что тогда это чувство было настоящим, не придуманным, единственным, сохранившимся сквозь годы до новой встречи, которая была неслучайной, но странно несчастливой.

Почему же понимание приходит после событий, которые не повернуть вспять, не забыть и не изменить, не вычеркнуть из жизни? Врачи говорят, нужно верить и надеяться. И стараться вернуть его. Но когда же добьешься хоть ответа? Молчание.

Женщина, слабая, уставшая за последние дни больше, чем за всю жизнь. Не понимающая, чего же хочет на самом деле. Уходящая в постоянные мысли и мечты. А если бы… но так никогда не будет.
Кира в очередной раз поймала себя на мысли, что он там, наверху, в своей спальне, наверное, скучает. Ему должно быть так же одиноко, как и ей теперь. Подняться и спросить? Пожалуй, стоит.

Лестница показалась длинной, вечной. Каждый шаг отдавался в голове неутихающей с самого утра болью. Нервы шалят – ей тоже бы лечиться, но все потом. Дверь прикрыта, а в коридоре темно. Последние несколько шагов – и мягкий лунный свет разлился дорожкой по ковру.

А он ждал. Он даже рад был такому позднему визиту. Так, во всяком случае, казалось – улыбка такая же, как и тогда, много лет назад, но все же другая, повзрослевшая что ли. Появилась, блеснула белизной – и также быстро исчезла. Шагнул вперед, дернулся, резко и больно прижал к себе, обнял. Долго, много-много веков Кира вдыхала соленый запах его черного тела. Но попыталась ответить – и была отвергнута. Отпрянул с диким страшным взглядом, отвернулся, упал на кровать, зарылся в простыню головой, оставив со слезами одинокую и брошенную.

Кира убежала, топча маленькими каблучками ни в чем не повинный многострадальный паркет и тихо всхлипывая, потом все затихло. Островитянин лег на кровать и стал медленно очищать голову от мыслей. Необходим был сон. Иначе она вернется – он не сможет сдержаться, совершив непоправимое и изменив себе, предав себя. Что же тогда будет значить его жизнь? Цель существования попросту исчезнет. Никогда. Такого. Не будет. И поэтому отшельник лежал, тихо закрыв глаза и притупив ощущения, вызывая спокойствие и избавляющий сон. На завтра не останется проблем, потому что он проснется в другой реальности. Надежда горела теплым и спокойным огоньком в глубине души, согревая и радуя. Завтра он проснется в пещере на острове…

Что-то постоянно скреблось и шуршало, пищало, кряхтело и изредка громыхало. Шумно и громко. И неспокойно. Отшельник свернулся калачиком в углу кровати и накрыл голову подушкой, но шум не стихал. Не спалось, хотя он долго и честно пытался заснуть. Усталости не было, только постоянная непрекращающаяся слабость, вызванная акклиматизацией и сменой образа жизни, прекращением ежедневной трудовой деятельности и плохими экологическими условиями. Вся совокупность окружающих островитянина проблем дополнилась еще одной – не менее значимой. Эта знакомая, любимая, единственно важная ему женщина почти смогла, почти сумела пробудить его, вернуть, снова сделать человеком. Нельзя, нельзя возвращаться. Забрать, увезти ее из гостеприимного дома, давшего ночлег, спокойствие и радость видеть ее? По крайней мере, подло. И не поймет она никогда счастья вольной жизни, ибо жизнь в четырех стенах, сквозь которые проглядывают железные прутья клетки, отучает человека жить.

Тогда, двенадцать с небольшим лет назад, он ушел от жизни человеческой на остров, став отшельником, став другом моря, став тем, кто он есть. Он ушел от жизни – чтобы жить.

Но разве можно заставить жить тех, точнее ту, кто жить не умеет и не хочет? Не умеешь – научим, не хочешь – заставим… Так говорят ребенку. Детство – жестокая пора. Больше всего разочарований, больше всего травм и слез. Только вот ребенок способен простить, забыть, извиниться. Ребенок не разучился чувствовать. Становясь взрослым, каждый изменяет своим детским мечтам и идеалам, забывает милых плюшевых и пластмассовых друзей. И тот камень за окном, который так больно ударил, когда ты бегал за бабочкой, а потом извинился и стал твоим другом. Маленький дубок, который ты поливал каждый день, теперь большое красивое дерево, но ты хочешь его срубить, потому что мало света. А маленький ты плакал, когда град побил его листочки, потому что дерево плакало, когда тебе было хорошо, а значит и тебе не должно быть хорошо – или нужно просто успокоить дерево. Как грустно бывало, когда понимал, что до горизонта не дойти и не добежать, что луну не достанешь руками, что бабочка не сядет на руку, а если поймаешь – тихо будет умирать. Все это забыто теперь, все заменилось ненужными, злыми, взрослыми проблемами. Тебе казалось, ты вырос – и проблемы выросли. Оказалось, ты вырос, а проблемы измельчали. И ты стал мелочным.

Но ребенок не умер, как во многих сотнях и тысячах окружающих. Он остался жить – внутри, в глубине души, окруженный непреодолимыми барьерами комплексов, правил, установок и придуманных норм. Пришло время, и ребенок дал о себе знать – словно родился, соединившись с личностью, став ее полноценной частью. Сразу нашлись ответы на неразрешимые вопросы, сразу проблемы исчезли, а жизнь стала солнечной и яркой. Только окружающие не приняли и не поняли. Поэтому и пришлось сбежать от мира, уйти туда, где можно доверять всему и всем, где не предадут, не обманут. Пришлось стать отшельником.

И строился чистый, не испачканный грязью и отходами человечества, новый мир детства, центром и началом которого стал одинокий человек на маленьком острове посреди бескрайне-голубого моря, сливающегося с бесконечным небом…

На раз – разрушить мир? На два – убить ребенка? Как просто.

Отшельнику больше нравился вариант строительства.

Загоревшись воспоминанием, островитянин встал, оделся и спустился вниз, в холл. На диване спала Кира, почему-то он ожидал этого. Обойдя стороной женщину, мысленно попрощавшись с ней и с домом, отшельник вышел на улицу.

Светило догорающее солнце, неприметное за крышами зданий. Асфальт парил и дышал резиновым смрадом. Серая пыль оседала на растениях – грустно-одиноких в таком несовершенном мире. А как хотелось маленькому человеку перевезти свой любимый дуб туда, к родной пещере! Как хотелось каждое утро обнимать его чуть тепловатый ствол, поливать его, удобрять… Но на острове не было растений – лишь водоросли и лишайники, неведомым образом появляющиеся на скалистых склонах, да и дуб перевезти не представлялось возможным. И все-таки хотелось верить в сказку: море, остров, чтоб рос на нем дубок единый… И пещера, что не хуже всякого дворца.

Отшельник последний раз оглянулся на дом, ставший временным приютом и подаривший свидание с живой русалкой. Унылые окна темнели человеческой грустью. Деревья и цветы шелестели и опадали на землю сухими осенними слезами. Все дышало человеком. А значит, было непригодным для жизни.

Шаг, другой. Стало легче. Почувствовалось сердцебиение соленых брызг: совсем рядом было море, его дыхание было всюду. Отшельник бежал, долго, без оглядки, провожаемый удивленными взглядами редких прохожих, он спотыкался, падал и снова вставал, чтобы продолжить свой бег. Когда на востоке над городом отметился розовым болезненный восход, маленький человек стоял на берегу моря в нескольких километрах от городской границы – смотрел на знакомое, но такое странно чужое солнце, поднимающееся над бесконечным озером.

Ветер гнал волны, зля и заставляя их терять по капельке терпение, которому учиться только у моря и следует. Вода переливалась, текла, оживала и умирала в ту же секунду, чтобы снова ожить маленьким бликом света в новой волне и разлететься брызгами на ее белесом гребешке.

Ветер шевелил поседевшие пряди волос, сушил соленые брызги и слезы, которые становились брызгами. Море ласково обволакивало ноги с быстро намокающими ботинками, так мешавшими каждому шагу – снять, сбросить! Одежда летела на землю, сдираемая с тела онемевшими пальцами. Отшельник медленно, пошатываясь, почти падая, заходил в темную воду.

Ну, вот мы и встретились.

Здравствуй, Море.
Голосов Голосов: 2 - Средний: 5

Добавить комментарий Оценить
Комментарии

Статистика
Всего 152 публикаций в Базе Данных
Самая популярная публикация: Это происходит из года в год, снова и снова...
Самая оцениваемая публикация: Это происходит из года в год, снова и снова...

Просматривающих публикации: 30 (0 Зарегистрированные 30 Гости и 0 Анонимные)
Видимые пользователи: 0


Все публикации, размещенные на этом сайте защищены законом об авторских правах.
 
Сайт студентов Экономического факультета СПбГУ FAKULTET.NET© 2004-2007
По всем вопросам обращайтесь по адресу: support@fakultet.net
Администратор: Disaview
Рейтинг@Mail.ru
Яндекс цитирования


Страница создана за 0.19135 секунд с 36 запросами